Они расписались в 1928-м. Как исполнилось невесте 18. Крепкая советская семья из двух поэтов сразу — Борис Корнилов и Ольга Берггольц. Видели вы их фотографию? Краше пары не сыскать и не придумать. Но девчонки наши — они такие: бывает, что и смотрят свысока. «В литгруппе «Смена» в меня влюбился один молодой поэт, Борис К. Он был некрасив, невысок ростом, малокультурен, но стихийно, органически талантлив… Был очень настойчив, ревнив чудовищно, через год примерно после первого объяснения я стала его женой…» Люби таких... Что ж с того, что приехал с чёртовых куличек в 1925-м в Ленинград, к самому Есенину?! Да только опоздал... Разминулись поэты... Ну и малокультурный, ну и несознательный. Меж тем с таким-то огнём в сердце пролетарском, что хоть домну им поджигай. Горячий был, хлёсткий. Революцию проживал полной грудью, взахлёб. Бывало, и запивал. Бывало, и с колёс слетал, с рельсов. Может быть, а может быть — не может, может, я живу последний день, весь недолгий век мой — выжат, прожит, впереди тоска и дребедень. Каково?! Только победили, только буржуев погнали да из-под нэпа выбрались, а он уже и помирать! Жена — красавица из первейших! Впрочем, нет никакой той жены, Оли Берггольц. Оля Борю теперь на собраниях комсомольских песочит, Оля Борю нынче никому  не ставит в пример... а ведь были и деньки золотые. Когда написал он стихи для «Песни о встречном» на музыку Шостаковича. Неужто не припоминаете? Да быть такого не может! Те строчки в крови нашей растворены буквально! Хоть и числились временами как «слова народные». Нас утро встречает прохладой, Нас ветром встречает река. Кудрявая, что ж ты не рада Весёлому пенью гудка? Не спи, вставай, кудрявая! В цехах, звеня, Страна встаёт со славою На встречу дня! И дальше — только веселее: чтоб закипало внутри, чтоб сказку сделать былью. И сделали, что уж греха таить, сделали... А что щепки летели, пока вековой ложился лес, так то годины жестокие, где судьба человечья—она и золотого самородного стоила, и ломаной полушки. Кому как красные боги на веку написали. Может, от того и чудил, мир переворачивал поэт революции Борис Корнилов, что чувствовал за спиной дыхание ледяное. Может, и от того... …мы в конце, тяжёлые как брёвна, над своею гибелью встаём. …и нефтепроводами и рвами нефть ли, кровь ли наша потекла. Поэтика революции? А отчего бы и нет? Те молодые, что звёзды с неба руками голыми сдирали и на башни кремлёвские вешали, те молодые — они ни удержу, ни хомута не знали. Жили что костёр на ветру. Да и сгорели без остатка. Кто в лагерях, кто в атаке. И почти никто — на белых простынях... И вот я думаю: та новая заря багряная, что омыла кровью древний остатний мир, могла бы обойтись-перебиться без жатвы детей своих? Или нет нам другого исхода, коли старое-дряхлое прям с обрыва летит в бездонное омутище? Нет нам исхода... «Я разошлась с ним просто-таки по классическим канонам — отрывал от комсомола, ввергал в мещанство, сам разлагался», — вспоминала многие годы спустя Ольга Берггольц. И ведь всё было искренне. Всё было — вырви душу, а солгать себе и товарищам — не посмей! Расстреляли Борю в 1938-м. Темна вода во облацех, какие бы деньки ни стояли. Расстреляли. А строчки остались. Живут себе, в ус не дуют. Славят дело Великого Октября. И вот поди ты разберись... Как оно на самом деле, когда и если всё по справедливости?.. Не выпало Оле с Борей счастья. Не выпало. Хоть и для них была-случилась революция. Для всех них. Кто молод душой был и крепок телом. Кто к звёздам тащил сам себя за волосы... Горечь душит. И ничем её не смыть. И только крутятся в голове строчки... Если старости пройдёмся краем, дребезжа и проживая зря, и поймём, что — амба — умираем, пулемётчики и слесаря. Скажем: — Всё же молодостью лучшая и непревзойдённая была наша слава, наша Революция, в наши воплощённая дела. Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.